PhilosofFine

Мы видим, сколь трудно соблюсти и использовать то небывалое изменение установки, которое свойственно радикальному и универсальному эпохе. Здесь и там тотчас же пробивается «естественный человеческий рассудок», что-либо из наивной значимости мира, что-либо искажающее то новое мышление, которое становится возможным и требуется в рамках эпохе. (Отсюда и те наивные возражения почти всех моих философских современников против моего «картезианства» и против «феноменологической редукции», которые я предупредил этим изложением картезианского эпохе.) Эта почти неискоренимая наивность способствует также тому, что на протяжении столетий ни у кого не вызывала нареканий «само собой разумеющаяся» возможность делать заключения от ego и его когитативной жизни к чему-либо лежащему «вовне» [auf ein «DrauBen»], и никто, собственно, не задавался вопросом, может ли в отношении этой эгологической сферы вообще иметь смысл что-либо «внешнее» — что, конечно, делает это ego парадоксальным, превращает его в величайшую из всех загадок. Но, быть может, многое, а для философии даже и всё зависит от этой загадки и, быть может, то потрясение, которое сам Декарт испытал при открытии этого ego, косвенно даст понять нашим не столь великим умам, что в нем заявило о себе нечто воистину великое и величайшее, что после всех блужданий и заблуждений должно было однажды явиться как «архимедова точка» всякой подлинной философии.

Новый мотив возвращения к ego, как только он был введен в историю, обнаружил свою внутреннюю мощь в том, что вопреки всем искажениям и неясностям открыл новую эпоху в философии и привил этой эпохе новый телос.